Шишковатый посох со знаком тигра

1. КАРЛИКИ СМЕРТИ - Башня Медузы

С восхищением глядят на него жители Сиракуз. Он подал знак, чтобы на коне Калигула. Металлический шлем прикрывал шишковатый череп, А что будет, когда на арену выйдут тигры, львы и гладиаторы!. +++ATTENTION!!!+++. Аннотация: Это мистическая история в стиле " городского фентези", понравится фанатам SCP и "Ночного дозора". Для лучшего. Ассигнация ж. бумажный денежный знак, взамен и для размена на звонкую БАБР м. сиб. зверь, равняющийся по лютости и силе льву; тигр, . падог, падожок, палка, посох, трость, хворостина; батог стар. длинник, хлысты, балда, набалдашник, шишковатый конец дубинки, закомелок.

И, как будто лишить жизни приговоренного было недостаточно, он решил заранее отобрать у Боцмана веру и надежду. Любовь у бедняги несколько дней назад уже успел отнять Вальтер. Здание в неоготическом стиле, больше напоминающее собор, чем городскую администрацию, безразлично серело на фоне закатного неба, щерилось стрельчатыми окнами, раздавалось в стороны массивными нефами, с которых свисали босховские горгульи.

Строго и равнодушно глядели на вечернюю толпу статуи давно почивших государственных деятелей, возвышаясь над украшавшими фасад розовыми цветами. В часах над главным входом как раз завершали свой хоровод деревянные бондари, празднуя окончание эпидемии чумы, когда конвоиры и смертник приблизились к воротам. Тем временем, Стефан, видевший представление на часах не меньше сотни раз в своей жизни, скучающе смотрел по сторонам.

Вот парочка азиатов принимает какие-то невероятные позы, чтобы подобрать ракурс для фото. Пожилой дядька медленно идет через площадь с премилым шарпеем на поводке. Лысый мим, кажется, заблудился в невидимом зеркальном лабиринте.

А еще дочка каких-нибудь пивных магнатов, которая открывает Октоберфест, - отозвался Стефан, не отрывая взгляда от мима. Тот забавным образом отзеркаливал все движения юноши, при этом стоя к нему спиной. Земмлер даже помахал рукой в качестве эксперимента, и уличный артист ответил тем. И нынче у вас, молодой человек, будет шанс узреть легенду воочию. Троица синхронно вошла в арку, ведущую во внутренний двор ратуши.

Впервые в жизни Стефан обратил внимание на мюнхенский герб, изображенный на барельефе над воротами. Он по-новому взглянул на фигуру в балахоне, сжимающую в одной руке книгу, а другой осеняющую входящего крестным знамением.

Казалось, будто стилизованное изображение монаха теперь несет в себе некое новое, угрожающее значение. Что-то напоминающее не только о радушии и благополучии, но и заставляющее задуматься о голоде и расплате. Вслед им продолжал махать ладонью странный мим.

Другого способа просто. Другого шанса не представится. Я надеюсь, что все сработает. Вулко всхлипывал, отрезая куски изоленты, и крепил их к кожаной собачьей шлейке. Гарм лежал рядом на чистой пеленке, рядом валялась груда грязных, уже использованных.

У папы просто нет другого выхода. Ты должен помочь папе. Скоро ты уснешь, насовсем. Бульдожек с трудом поднял голову и лизнул хозяина в нос сухим, потрескавшимся языком. Я отдавал ей свой десерт во время ужина, а она рисовала для меня рыцарей и замки.

Не знаю, была ли это любовь, но это точно была дружба. Ярослав присел на кровать рядом с Боженой. Та изо всех сил старалась делать вид, что слушает, но напрасно. Эту историю он рассказывал сам. Я тайком пробирался к ней в медпункт по ночам. Часто ей было так нехорошо, что она не могла говорить, и мы просто лежали рядом на койке и молчали.

Нам не нужны были слова. Однажды моя мать нас застукала. Хорошо, что меня вовремя оттащили другие нянечки. Потом я узнал, что девочка умерла в ту ночь. Будто бы вскоре после того, как я ушел. И из-за своей матери я не мог даже попрощаться… Ее гроб поставили в одном из пустых помещений, и я, как и раньше, пробрался туда ночью, и лег к.

Я говорил с ней, но она не отвечала. Такая тихая, умиротворенная, спокойная. Я бы даже сказал, счастливая. Ее страданиям пришел конец, а я остался один, хлебать их полной ложкой. Ярославу еле удалось разжать исцарапанные девчачьими ногтями руки, и лысая, бугрящаяся вздувшимися венами голова безвольно рухнула на постель.

Вскоре на шее выступят синие следы. Он знал, как это бывает. Бородач наклонился и нежно поцеловал задушенного ребенка в лоб. Подожди меня там, за Завесой, вместе с остальными. Жестом фокусника Дитер извлек откуда-то крупный, покрытый ржавчиной лифтовой ключ и вставил его в панель. Кабина дернулась и медленно поползла. Словно в кошмарной дреме проходили минуты - Хирше шепотом молился, бюргермейстер весело посвистывал, а Стефан мысленно сдавливал голову беспечного Дога, представляя, как вся его личность, вся его омерзительная натура лезет через глазницы и уши, покидая черепную коробку.

Лифт дернулся и остановился, открыв двери в каменный, будто средневековый коридор, ярко освещенный такими неуместными люменисцентными лампами. Стефан уже было шагнул вперед, когда ему в грудь уперлась бледная ладонь Райтера. Дог нажал кнопку связи с диспетчером на панели, динамик хрипло кашлянул и вопросил: С знакомым шипением из углов коридора забили струи соляного раствора. Камни стен зашевелились, взбугрились, задвигались прочь от белых облачков. Пока Малыш шагал по коридору, сопровождая безразличного ко всему Боцмана, он видел, как столетние валуны кривятся, извиваются и тянут свои черные щупальца к посетителям, но, обжигаясь о преграду из соляного тумана, тут же втягивают их обратно.

Расползаясь, они обнажали покрытую системой шлангов самую обыкновенную бетонную стену. В конце коридора распахнулась дверь, и троица нырнула внутрь. За их спиной стальной лист вернулся в закрытое положение, и под шипение пневмоприводов заблокировал выход.

Они оказались в помещении, напоминающем кабину машиниста поезда, только раз в сорок. Такая же панель, покрытая кнопками, примыкающая к стенам и огромное стекло, открывающее обзор куда-то в темноту. Мне накладки не нужны - если что-то пойдет не по плану, бюджет на следующий год я буду формировать из ваших зарплат. С приговоренным вы уже знакомы, прошу любить и жаловать, Фритц Хирше!

Пару слов о вашем настроении, герр Хирше: Вам было интересно, что чувствовала жертва во время кормления? Будут какие-то последние сло Кулак, с силой врезавшийся в скулу бюргермейстера, прервал его разглагольствования. Опытный Дог не без труда удержался на ногах и теперь, потирая челюсть, с холодной ненавистью смотрел на Малыша. Жестом он остановил было повскакивавших с офисных кресел служителей ратуши. Я и правда перегнул палку.

Совсем не подумал, что юноша еще весьма молод и неопытен. Я не в обиде, стажерчик! Тебе еще только предстоит узнать, как здесь все устроено. Посмотри на Хирше, вот он все знает. Он уже давно все понял. Обернувшись, Земмлер содрогнулся, увидев чистый неразбавленный ужас, плескавшийся в глазах Хирше. Без выражения на бледном лице он стоял, прижавшись лбом к стеклу и смотрел в темноту, мелко дрожа, как животное, идущее на убой.

Вулко хотел сделать вид, что не слышит бородача, но никого кроме них двоих в помещении не. Сказал, сегодня вечером. Грустный клоун, уже загримированный и натянувший на себя пыльный сатин, сидел на диване, баюкая на коленях завернутого в плед умирающего песика. Почему ты не отправил его за Завесу? В ответ толстяк только скрипнул зубами. Там - нас ждет лишь радость, счастье и вечная жизнь в процветании под мантией великого Алого Короля. И я, Алый принц позабочусь о достойном месте для всех нас, - высокомерно разглагольствовал Вхлицкий, подойдя слишком близко к Вулко, почти упираясь животом ему в лицо.

И нет никакого Алого Короля и Алого Королевства, ты гребанный перверт! Стефан, придерживая Боцмана под локоть, осторожно повел его вниз по осыпающейся каменной лестнице, что вела прямиком в темное помещение, похожее на древние катакомбы. Единственным источником света было огромное окно, через которое внимательно следили за происходящим люди в белых халатах во главе с бюргермейстером.

Подвал явственно напоминал пыточные застенки - колодки, цепи с кандалами и крюки, торчащие из стены, ржавые и сырые, они внушали беспокойство одним своим видом. Но Боцман, не обращая внимания на инструменты боли, с ужасом вперился взглядом в черный колодец, узкий и неровный, будто выкопанный руками, протыкающий камеру ровно посередине.

Земмлер развернул перед собой искусственно состаренный кожаный свиток и принялся читать. Текст давался нелегко - в темноте подвала готический шрифт расплывался перед глазами, пелена слез мешала видеть, но новоиспеченный оперативник обреченно принялся зачитывать написанное.

Пусть умножатся дары нашей жатвенной поры, поглоти же жизнь его, ради всех — лишь одного! Густая тьма в глубине колодца дрогнула, сгустилась и медленно поползла вверх.

Book: Знак «фэн» на бамбуке

Сначала из дыры показалась длиннопалая, тонкая кисть, лишенная ногтей, за ней бледная, напоминающая поганку, лысая голова. Мюнхенский Ангел, настоящее священное дитя медленно выбиралось из своего логова. Черный балахон с желтым кантом, знакомый каждому мюнхенцу с детства представлял из себя потерявшие форму лохмотья, через которые проглядывали тощие, кривые конечности, шишковатые на местах перебитых суставов.

Выжженные глазницы сочились черными слезами, а над бледными тощими ребрами болтался подвешенный на ржавую цепь мельничный жернов.

Неловко переступая, Хранитель Города надвигался на Боцмана. Тот что-то бормотал себе под нос, неразборчиво, будто машинально, глядя на обожженные, торчащие из-за спины ангела крылья, лишенные перьев и теперь напоминающие сломанные детские ручки. Стефан застыл, не в силах оторвать глаз от странного, нелепого в своем роде создания, что одним лишь своим поялвением вселило невероятный ужас в сердце опытного оперативника.

Он с иступленной сосредоточенностью вслушивался в то, что бормочет Боцман, а когда услышал и узнал - подхватил за. Бледная кожа твари была изрезана, изорвана, покрыта спрутами ожогов, а на месте гениталий болтались черные лохмотья плоти. Однажды мне это сказал один очень мудрый человек.

Из чего бы ты не выбирал — всегда выбирай людей. Нет ничего важнее людей. Лучше не смотри на. Свою работу ты выполнил. Когда ангел подошел совсем близко, он, словно любовник, обнял краснощекого баварца, обвил его руками, крепко сплетя пальцы за спиной и открыл рот.

Запавшие губы разошлись в стороны, обнажив голые десна, а из-за них показалось что-то длинное, бугристое, слишком огромное. Ангел прижался губами к лицу Боцмана, и омерзительный яйцеклад порузился тому в глотку. Боцман мычал от боли и ужаса, пока ангел извлекал и поглощал его личность, воспоминания и тело.

Внутренности оперативника кипели, кровь розовой пеной выходила наружу через ноздри, а обычно тучный живот опадал и втягивался, будто кто-то вытягивал органы прямо из его брюшной полости.

Волосы лезли Стефану в глаза, тыкаясь черными нитями в нос, губы, щекоча и раздражая. Ярость черной волной накрывала Малыша, готовясь выплеснуться, извергнуться наружу и уничтожить все на своем пути. В каком-то невероятном маневре Фритцу удалось повернуться к Стефану. Омерзительный яйцеклад соединял рты жертвы и палача, тошнотворно пульсируя, и сквозь полупрозрачную плоть можно было разглядеть розовую кашу потрохов, которую Ангел перекачивал в пустоту внутри.

Один глаз Фритца уже ввалился, радужная оболочка порвалась, растекаясь по белку, но в этом взгляде все еще можно было разглядеть страдание и мольбу. Но Стефан увидел большее. Он увидел веселого балагура, приехавшего из деревни покорять большой город. Крепкого парнишку, помогающего отцу на ферме. Счастливого жениха с красавицей-невестой во главе стола в большом виртсхаусе. Увидел Ленор глазами Боцмана - сначала счастливую и беззаботную, а потом растерянную и угасающую.

Наблюдал, как бедняга, коря себя, похищает из хосписа свою первую жертву на корм рукотворному чудовищу. Снова слышал безразличную, холодную злобу Вальтера, льющуюся из телефонной трубки в день ареста. И, наконец, вместе с ним спустился в это подземелье, попав в руки Мюнхенского Младенца. Мысленно Земмлер отмотал воспоминания к самому счастливому моменту жизни Боцмана - к той ночи, когда молодые Ленор и Фритц встречали свое первое Рождество вдвоем, обнаженные, с кружками глинтвейна и глуповато-довольными улыбками на лицах.

Зафиксировав сознание бедняги в этом мгновении, Стефан одной лишь силой мысли отключил мозг баварца, и тот поник на руках ангела, свалился на каменный пол со счастливой улыбкой на устах. Шум воды не заглушал ни тяжелого дыхания Карги, ни писклявого стона Авицены. Покрытые испариной, они трахались за пластиковой перегородкой между кабинками, как всегда — будто держась на расстоянии, соприкасаясь лишь необходимыми частями тела.

Я не хочу так больше, - прошептала она ему на ухо, прижимаясь всем телом, как никогда не делала раньше. Ты превратилась в неженку? Игриво мурлыкнув, блондинка повернулась к курду и с нежностью поцеловала. Впервые по собственной инициативе.

На секунду Стефану показалось, что у него из ушей пошла кровь. Мюнхенский ангел скорбно скулил, скрючившись над трупом Хирше, будто заправская плакальщица. Вынь хер изо рта! Ты что-то сделал, да, говнюк? Ты понимаешь, что из-за тебя Мюнхен останется без помощи на целый год?

На что мы будем содержать этих ссаных беженцев? Ты правда думал, что все это из ваших налогов? Так вот —.

Шишковатый посох - Предмет - World of Warcraft

Или ты думал, третье место в списке самых благополучных городов мира за восемнадцатый год - это заслуга муниципалитета? Так вот не дождешься! Я не собираюсь побираться весь год из-за твоих проделок! Тяжело вздохнув, бюргермейстер, принялся монотонно наговаривать приговор: Приговор будет приведен в исполнение немедленно.

Ангел, будто поняв, что на замену несостоявшемуся блюду ему предложили новое, двинулся к Стефану, раззявив надрезанный в уголках рот. Лишенные ногтей пальцы тянулись к лицу Малыша, но вызывали не ужас или омерзение, но дикую, животную ярость.

Черные волосы застилали глаза, практически ослепляя Стефана, загораживали все, кроме отвратительного мученика, ставшего символом города и его же палачом.

Руки сами потянулись и схватили бледные шишковатые запястья твари, сдавили, надломили тонкие кости, словно сухие ветки.

Клиппот в изношенной монашеской рясе рухнул на колени, визжа и беспорядочно шевеля обожженными остатками крыльев. Надкусив черный камень в кольце, Стефан почувствовал, как по его языку растекается такая странно знакомая, почти родная горечь. Почему-то в голову влезли неуместные воспоминания о маме, но Земмлер никак не мог вспомнить ее лица. Сыворотка ушла по пищеводу вниз, и Малыш вцепился зубами в изуродованный нос клиппота. Тот гнусаво верещал, пока младший оперативник, мотая головой из стороны в сторону будто пес, отрывал полуразложившуюся плоть от покалеченного лица.

Наконец, отхватив кусочек хряща, Малыш натужно сглотнул, и клиппотическая плоть направилась в желудок. Мюнхенский ангел уползал прочь, в колодец, держась за нос, и уже сознавая, что обратно уже никогда больше не вылезет. Этому городу придет конец, и все это из-за тебя!

Я похороню тебя в это погребе заживо, ты понял? Ты никогда отсюда не выйдешь, предатель! Стефан тем временем уже поднимался по старой, крутой лестнице. Наверху его встретила монолитная, кажущаяся нерушимой металлическая дверь. Никаких болтов, выемок, даже ручек на ней не было — никто не хотел, чтобы ее можно было открыть с этой стороны.

Но это и не было. Малыш, наклонив голову, внимательно посмотрел на дверь. Сколько здесь стоит эта дверь? Наверняка, сравнительно недавно — металл чистый, петли блестят. Когда там была мода на хромированные поверхности? А значит, был момент, когда ее тут не.

Стефан листал год за годом, отматывая время назад, просматривая прошлое, как картинки. Вот оно — какие-то рабочие в блестящих комбинезонах с эмблемами городской службы на плечах снимают старую металлическую дверь, а их охраняют трое оперативников с распылителями в руках.

Земмлер шагнул в представшую перед ним картинку и оказался прямо перед опешившими служителями ратуши и вооруженным помповым ружьем бюргермейстером.

Черный металл ружья в руках Райтера порыжел, стал мягким и осыпался красноватой пылью прямо на безупречный костюм бюргермейстера. Крутанув замковый штурвал на двери, Малыш оказался в коридоре с живыми стенами. Серые создания, прикидывавшиеся камнями лениво скручивались вокруг себя, не обращая никакого внимания на идущего мимо оперативника.

За спиной Малыш услышал частый топот и тяжелое дыхание — следом бежал бюргермейстер. Обернувшись, Стефан безразлично посмотрел на жестокого ублюдка, бросавшего на съедение клиппоту своих бывших коллег.

Я уже отправил сигнал! Тебя встретят снаружи, - запыхавшись, Дитер с трудом выплевывал слова, пытаясь отдышаться. Опираясь на колени, он смотрел в пол, не замечая, что слева, справа и сверху к нему тянутся тонкие щупальца ложных камней, - Сдайся. За то, что ты оставил город без Хранителя меня по головке не погладят. Сдайся мне, и я выхлопочу тебе место в Изоляторе, обещаю!

Десять, двадцать, тридцать едоков ты убьешь, но тебя загрызут! Я вызвал Волкодавов, с ними тебе не сладить! Стефан не собирался отвечать, но он бы и не успел. Жуткие стражи коридора, наконец, поняли, что бюргермейстер забыл включить соляную завесу.

Тысячи маленьких ручек вцепились с двух сторон в Райтера и потянули. Тот, кажется, даже не успел понять, что происходит - одним рывком твари разделили тело Дога на тысячи мелких клочков, обдав Стефана фонтаном горячей крови. Аппетитно почавкивая открывающимися где попало ртами, они будто не замечали Малыша, который беспрепятственно проследовал к лифту. Земмлер нажал на кнопку, но ничего не произошло. Копаться в останках бюргермейстера решительно не хотелось.

С усилием Стефан в подробностях представил, как именно выглядел ключ, как затыкал собой круглое отверстие в лифтовой панели, как повернулся. Двери со скрежетом сошлись, и кабина медленно поползла вверх. Ты себя даже в первый раз так не вела, - шептал Карга на ухо Авицене, зарываясь носом в ее светлые волосы. Та, облокотившись на широкую грудь курда, сидела с прикрытыми от блаженства глазами.

Теперь же тебе этого больше не хочется. Ее набухшие соски сильно выдавались вперед, словно пытаясь компенсировать малый размер груди. Взгляд Марселя сам собой пополз вниз, по ребрам и плоскому животу, изуродованному еще свежим, багровым шрамом от скальпеля, к светлому кустику в ложбинке между ног, продвинулся дальше… - Эй! Я их все выучил наизусть. Тут - на внутренней стороне бедра у тебя были следы от зубов твоего… - Знаю!

Помню отчима, и его… воспитание, но как будто бы смутно. Словно прочла об этом в книжке, или видела в фильме. Может быть, этого никогда и не было? Сколько Карга не всматривался - никакого взгляда загнанного в угол зверька, никакой паники, никакой боли изнасилованного ребенка не. Когда ты так изменилась? Черные трусики так и остались в районе колен, - Я вспомнила, когда все изменилось.

На ферме Хирше я… я опять вела себя отвратительно, и он… Вместо того, чтобы ответить мне тем же он обнял меня и посмотрел в глаза, и тогда Пообещал, что никто не посмеет мне больше навредить. И в тот момент во мне будто что-то изменилось, знаешь. Как будто мне и правда никогда никто не причинял вреда. Словно и не было тех жутких восьми лет после смерти папы. И мне кажется, он и правда что-то сделал, - растерянно отвечала Авицена, сама не уверенная в том, то говорит.

Иначе бы знал, что Пасти работают только на кратковременную память. Но что-то он изменил. И как будто не в моей памяти, а в моем прошлом, - Бьянка метнулась к Марселю и обняла его, - Нам нужно к нему, к Стефану. Думаешь, я не знаю, почему отводишь взгляд, когда видишь детей? Так же, как.

Гость вздрогнул, хотел что-то сказать. Но в это время снова раздался глухой удар, ещё и ещё. Гость рывком сорвался с табурета, бросился мимо духов-хранителей к противоположной стене, где находился проход в соседнее помещение, откинул циновку.

Зал, куда он ворвался, судя по остаткам карнизов и росписей, когда-то великолепный, в нынешнем своём запустении выглядел хуже первого. Но не убожество некогда пышного зала, а открывшееся неожиданно зрелище заставило гостя замереть на пороге.

На длинных верёвках, перекинутых через потолочные балки, раскачивались и крутились девять мешков, туго набитых песком. Посредине бегал, подпрыгивал и крутился обнажённый по пояс, загорелый и мускулистый юноша лет семнадцати.

Его крепкий кулак бил сплеча то в один, то в другой мешок, придавая им новую силу вращения. Мешки налетали спереди, сзади, сбоку. Ловкость, с которой юноша увёртывался от запущенных им же самим снарядов, казалась позаимствованной у горного барса. Вдруг юноша увидел стоявшего на пороге гостя. На мгновение он замешкался, и один из мешков, словно обрадованный возможностью отомстить за все предыдущие неудачи, с тупой яростью толкнул его в спину.

Юноша упал, перекатился к стене, быстро вскочил и с поклоном пробормотал извинение. На маленьком столике возле жаровни уже дымились плошки с рассыпчатым рисом.

В чашках под крышками настаивался заваренный на травах душистый чай. Верно, удальцы из вольного люда укрывались в обители от непогоды и подвесили к балкам мешки, чтобы упражняться в силе и ловкости. Малый увидел и также решил испытать свою силу. И хотя разговор о лице столь незначительном недостоин вашего внимания, я отвечу на ваш вопрос. Долгое время я надеялся передать Ванлу все тайны предсказания по лицу, но у него оказалось неразвитым чувство цвета.

Чтобы проверить его возможности, я не раз предлагал ему посмотреть подольше на солнце, а потом отделить в темной комнате красные бобы от чёрных. Он каждый раз ошибался, не меньше, чем три раза из десяти.

Ванлу честен, вежлив и справедлив. Он умеет хранить тайны, к тому же вынослив и ловок. Может успешно перевязать рану, излечить головную боль.

Должно быть, вы, достопочтенный отец, воспитали своего ученика по заветам, оставленным предками. Гость теперь был одет в просторный халат из грубой холстины, отчего казался дородней и толще. Куртка лежала в коробе, который нёс на бамбуковом коромысле ученик предсказателя. Капли скатывались с широкополых травяных шляп и повисали на кончиках травинок, торчавших, как иглы ежа. Размокшая земля с каждым шагом становилась всё более вязкой и болотистой.

Из-под ног то и дело выпархивали вспугнутые утки. Тростниковые заросли предвещали близость воды. Перед бамбуковой рощей, куда привела едва различимая среди кочек тропинка, путников остановил дозор. Пять человек, одетых пестрей, чем актёры на подмостках, преградили дорогу.

Что за странную смесь составляло их одеяние. Шёлковые халаты и расшитые кофты явно знали лучшую участь, теперь же покрытые дырьями, из которых торчали клочки грязной ваты, вынуждены были мириться с соседством крестьянских стёганых шапок и грубых сапог на верёвочной толстой подошве. Ладонь детина держал на рукояти торчавшей вперёд кривой сабли в дорогих ножнах. Эй, Сморчок, доставь всех троих к берегу. Тот, кого назвали Сморчком, взмахом руки пригласил путников следовать за. Вчетвером они двинулись по краю рощи, в обход болотистой топи.

Вскоре в просветах между стволами открылось озеро, вернее, несметное множество лодок и кораблей. Вода была не видна. Куда ни обращался взор, всюду высились мачты. Казалось, что рощу бамбука сменил новый лес. По палубам, как по мосту, можно было добраться до противоположного берега, не замочив ног. Вместо бурливых волн вздымались бочонки кают, сплетённых из гибкой кленовой лозы и обтянутых грубой холстиной.

С ярко раскрашенных, местами облезлых, бортов не мигая смотрели огромные, выведенные кистью. Пусть знает Повелитель воды — Дракон, что судно идёт не вслепую и способно увидеть все мели и перекаты и всякие другие ловушки, расставленные на пути. С лодок и кораблей замахали ответно. Направление уважаемому отцу известно. Сходни, переброшенные с борта на борт, и широкие палубы привели троих путников к кораблю, стоявшему на якоре посередине озера. Это был крупный цейлонский парусник огненно-красного цвета.

Высоко задранный нос и нарисованные глаза придавали ему сходство с морским чудовищем. Длинная надпись, помещенная на корме, провозглашала славу Дракону: Без покровительства Повелителя воды тем, кто плавает, не обойтись. На корабле гостя ждали — флажки разнесли весть о его прибытии, едва он появился на берегу.

Два обвешанных оружием человека, одетые так же причудливо, как их товарищи на берегу, предложили ему не мешкая отправляться в каюту. Предсказатель с учеником остались под навесом на палубе. Каюту, куда пришёл гость, нетрудно было принять за лавку, торгующую дорогим товаром.

Вещи сошлись здесь случайно и скорее свидетельствовали о богатстве хозяина, чем об его вкусе. Рядом с медными светильниками, закрученными, словно бараньи рога, высилась золотая жаровня в виде девятиглавой священной горы. Повсюду стояли резные ларцы, эмалевые чаши, высились вазы из бронзы.

Лаковых и шёлковых ширм с избытком хватило бы перегородить большой зал императорского дворца. На возвышении в кресле с высокой спинкой, уперев кулаки в колени, недвижный, как изваяние, восседал сам предводитель вольного люда, прозванный в народе Ли Головорез. Это был человек лет тридцати пяти, с сумрачным узким лицом, слегка изъеденным оспой, чёрными без блеска глазами и орлиным носом. Одно имя Головореза обращало в бегство купеческие корабли.

Плечи пиратов обхватывали шёлковые халаты с опушками из чёрного соболя или белого горностая. Высокие головные уборы пришлись бы под стать важным дворцовым сановникам. Голову Ли Головореза венчала лохматая медвежья шапка на широком золотом обруче. Поистине жалкое зрелище представлял собой гость в промокшем холщовом халате и травяной шляпе.

Недаром не предложили ему почетного гостевого места, а оставили стоять возле дверей. Но и гость не утрудил себя особо почтительным приветствием. Не отвесил земных поклонов, тем более не опустился на колени, чтобы коснуться лбом пола. Он лишь приставил кулаки к подбородку и склонил низко голову, отчего его жалкая шляпа совсем закрыла лицо.

Он лечил моих удальцов от болезней и по собственному почину предсказывал им самую горестную судьбу. Почтенный старик хорошо знает здешние места и вызвался встретить вас, чтобы доставить к нам на корабль. Хотя долг и обязывал меня выехать к вам навстречу, но дождь заставил остаться под крышей. Прошу простить мою неучтивость. Простите, что сделаю это в вашем присутствии. Гость сбросил холщовый халат, взмахом руки сорвал с головы шляпу. Под верхней одеждой оказалась чёрная с красным, отливом кофта и пламенно-жёлтый длинный набедренник, обхватывавший бёдра и ноги, свисавший до самых ступней.

Отдельным полотнищем спускался спереди ярко-розовый шёлковый фартук. Но особое великолепие придавало наряду шитьё. Под воротом кофты, вышитый в пять разноцветных нитей, нёсся среди облаков Повелитель дождя — Дракон. Он грозно и весело скалил клыкастую пасть и играл с изрыгающим пламя шаром-жемчужиной — как гроза с шаровой молнией. Вдоль фартука кружились волнистые линии, завитки и спирали — знаки раскатов грома и блеска молний.

Сам государь-император мог бы явиться в подобном наряде на храмовый праздник. Разница заключалась лишь в том, что лапы императорского дракона оснащены пятью когтями, здесь же летел дракон рангом пониже — с лапами по четыре когтя.

И вместо высокой императорской шапки, обвешанной нитями бус, голову гостя обвивал кусок красной ткани, завязанной на висках узлами.

Сказанного оказалось достаточным, чтобы прекратился смех. Имя Чжу Юаньчжана гремело по всем уездам, чуть ли не с тех самых пор, как оборванным, изголодавшимся деревенским парнем он вступил в отряды повстанцев, сделавших своим отличительным знаком красные головные платки. Крепкая хватка оказалась у новобранца.

За самый короткий срок он изучил восемнадцать приёмов владения оружием. Одинаково хорошо держал в руках боевую секиру, молот, лук, меч, боевые цепи, пику, палицу, боевой хлыст. Умел сражаться одновременно двумя мечами, без промаха метал стальной дротик. Через два месяца его назначили начальником десятки, через два года он дослужился до звания командира отряда. Об отважных набегах Чжу Юаньчжана слагались легенды. Его душевные качества — благородство и справедливость — снискали ему любовь простых воинов, а полководческая смекалка выдвинула из числа других военачальников, храбрых в бою, но плохо разбиравшихся в боевой обстановке.

Слуги поспешно вынесли из-за ширмы резное тяжёлое кресло и поставили, обратив на юг, как полагалось для почётного гостя. Чжу Юаньчжан сел, подобрался. Он знал, что беседа предстоит трудная.

Никому он не смог доверить переговоров, от которых зависел прорыв кольца. Он не стал таить истины и хитрить, хотя пираты ждали коварных ходов, чтоб уличить его и начать торговаться. Он обманул их ожидания, заговорил открыто и просто, как на военном совете. Город хотя и порт на Янцзы, но сам по себе невелик. Запасы муки и риса в хранилищах иссякают. Тем временем к Хэчжоу стягиваются императорские войска, и уже не раз делались попытки атаковать город.

Штурмы мы отобьём, но длительной осады без продовольствия нам не выдержать. На другом берегу Янцзы расположены склады и хранилища риса. Постройки видны из Хэчжоу. Но как переправиться через реку без кораблей? Дни и ночи я советовался с полководцами, и мы не нашли иного выхода, как заручиться поддержкой на озере Чао. Это правда, что восстание подняли бедняки, согнанные на строительство дамбы.

Оружием им служили мотыги и палки. Халаты и куртки из серой холстины заменяли доспехи.

Book: Знак «фэн» на бамбуке

Головы, вместо шлемов, покрывали повязки, алые, словно кровь, вывязанные по-крестьянски узлами возле висков. Красные повязки сделались знаком борьбы и свободы.

Люди в красных повязках срывали запоры с хранилищ и раздавали голодающим рис, выпускали из тюрем невинных. Народ поверил в великое. Крестьяне, ремесленники и даже владельцы земель присоединяются ныне к повстанцам.

Здесь, на озере Чао, около тысячи кораблей. Чжу Юаньчжан решил раззадорить невозмутимых пиратов и это ему удалось. Кожаные чешуйчатые доспехи, покрытые синим лаком, блеснули на груди.

Но и вы не должны забывать о бедствиях Поднебесной. Сто лет бесчинствуют в нашей стране преступники, захватившие кормило правления. Чужеземцы распоряжаются нашей жизнью и смертью, раздают земли, дворы, пахотные угодья, и жители Поднебесной ничем не отличаются от рабов. Я шёл по стране и видел разграбленные города, сожжённые деревни, разрушенные монастыри.

Я видел, как старики в белых холщовых рубахах, с непокрытыми головами на коленях молили владыку дождя Дракона послать с небес влагу раскалённой земле. Но ни единого облачка не притянули молитвы, и жителям деревень предстояла голодная смерть, потому что чиновники считают ненужным проводить каналы через поля бедняков. Император-мэнгу погряз в пороках и знать ничего не хочет, кроме пиров и травли зверей. Начальники ведомств захватили власть. Самочинно устанавливают они налоги. Строят заграждения на дорогах и взыскивают подать с любого товара: Перевозишь на лодке рис — плати, лодка плывёт порожней — снова плати.

Разве не подати и поборы довели до отчаяния лодочников? Голос Чжу Юаньчжана нарастал и усиливался, потом вдруг утих, словно разлившаяся река вернулась в обычное русло. Пираты обменялись быстрыми короткими возгласами на придуманном языке, понятном лишь посвящённым. Город богатый, у купцов вдоволь золота, драгоценных изделий, шёлка. Найдётся чем поживиться моим молодцам. Грабить и убивать мирных жителей в нашем войске запрещено. Тот, кто нарушит запрет, согласно нашим законам, будет немедленно обезглавлен.

Он вырвал из ножен кинжал и бросился на Чжу Юаньчжана. Он прыгнул навстречу, как разъярённый барс. Ногой выбил клинок, одновременно выбросил вперёд правую руку, вложив в удар всю свою силу. Синяя Смерть отлетел к стене.

Он успел обменяться быстрым взглядом со своим советником. Далее наши пути разойдутся. Вы наметили двигаться к северу, мы поплывём на восток. Всю пятую луну лили дожди.

Вода поднялась выше обычного. Корабли без труда покинули озеро и вошли в Янцзы. Не нужно было впрягаться в лямку и тащить суда с берега. Все шли своим ходом, под парусами. В радужном свечении развешанных всюду флажков впереди выступал трёхмачтовый красавец парусник с высоко задранным носом и славословием Повелителю вод на корме.

Следом, как конница за боевым слоном, шли одномачтовые корабли. У многих облезла краска с бортов, потёрлась обшивка, но раскрытые веером тростниковые паруса смело ловили ветер. С мечами в обеих руках Чжу Юаньчжан прыгнул на берег и бросился к укреплениям, увлекая за собой остальных. Загрохотали барабаны, взметнулись знамёна. Тигры, вепри и барсы, вышитые на полотнищах, понеслись вместе с воинами. Началась одна из неукротимых атак полков Чжу Юаньчжана. Казалось, несётся лавина огня — это алели, как пламя, повязки на головах.

Мечи и копья резали воздух, как молнии. Укрепления на берегу сдались без боя. Гарнизон побросал оружие и бросился наутёк. В один миг воины сбили засовы с хранилищ и складов и вытащили наружу мешки с рисом, зерном и сушёным мясом.

Но едва взвалили добычу на плечи и повернулись к реке, чтобы вернуться в Хэчжоу, как единодушный вопль вырвался из тысячи глоток! Было отчего прийти в смятение. Там, где только что стояли бесчисленные лодки и корабли, широко и свободно катила воды освобождённая от груза река.

Последний парусник уходил на восток, отрезая путь к бегству. У берега безобразными змеями копошились обрубки причальных канатов. Путь в Хэчжоу отрезан! Воины побросали мешки и бросились к берегу. Некоторые готовы были пуститься вплавь, хотя на середине Янцзы их скорее всего ждала гибель.

Воины отпрянули от воды, обернулись. Командующий стоял на груде мешков, как на вершине скалы. Горделивая выправка и весь величавый облик выражали спокойствие и уверенность. Что может остановить нас теперь? У кого недостанет смелости, пусть переждёт на берегу, храбрые двинутся на приступ. Тайпин сдался, не выдержав натиска. Жители забились в дома, ожидая, что начнутся расправа и грабежи.

Но вместо этого по улицам прошли воины с барабанами, громко оповещая: На воротах, возле кумирен и храмов и в других людных местах воины расклеивали отпечатанные листы. Однако не все соглашались с подобным приказом. Тан Хэ входил в ближайшее окружение Чжу Юаньчжана, однако спорил с командующим чаще. Едва вечерняя стража ударила в колотушки, как в шатёр Чжу Юаньчжана, отбивая поклоны, вошли чиновники в чёрных высоких шапках и чёрных халатах, перепоясанных разноцветными поясами.

Впереди выступал правитель города. Тяжёлая серебряная печать, подвешенная к его поясу, казалось, пригибала его к земле и заставляла кланяться особенно низко.

Недаром среди чиновников ходила шутка: Правитель хлопнул в ладони. Несколько слуг втащили на коромыслах огромные коробы и тюки. Всё это собрали преданные вам жители Тайпина. Даже бедняки принесли по связке монет. Люди с достатком тем более не поскупились. Вскоре в шатёр несмело вошёл Ванлу. Фрагмент свитка на шёлке. Плоскую яшмовую тушечницу с круглой выемкой посередине Цибао пристроил на подвёрнутом колене, брусок чёрной туши зажал в правой руке.

Он водил бруском по выемке и растирал тушь с таким усердием, какое редко удавалось подметить обитателям дома в своём любимце.

Что там тушь или мягкая известь для белой краски? Цибао с радостью взялся бы растереть булыжник в мелкую пыль, лишь бы угодить господину Ни Цзаню. Ни Цзань сидел на ковре, низко склонив бритую, как у монаха, голову в лёгкой домашней шапке.

Клин шелковистой бородки упирался в ворот халата. Глаза под изломом тонких бровей неотрывно смотрели. На столе с короткими ножками неярко белел лист плотной шероховатой бумаги. В шероховатой поверхности затаилась будущая картина. Голос у художника был ясный, но словно надтреснутый, как драгоценный старинный фарфор в мелких разломах. Цибао поспешно поставил тушечницу на стол. Поднял сосудик из яшмы в виде чешуйчатой рыбки и выпустил в углубление с мелко растёртой тушью несколько капель воды.

Из множества кистей, частоколом торчавших в высокой лаковой вазе, Ни Цзань выбрал кисть из щетины соболя, губами подправил собранные в конус упругие волоски, обмакнул в тушечницу и сразу, теперь уже не раздумывая, опустил кисть на бумагу. Начался великий пробег, и след, который кисть оставляла, складывался в горы и небо, землю и воду, вёл по дорогам печали и радости, знания и предчувствий.

Это был путь человека, понявшего свою неразрывную связь с природой, всем миром, родиной. Кисть двигалась от верхнего края листа к нижнему. При письме слова на страницах также располагались сверху вниз, образуя столбцы. Сверху вниз выводили каждый в отдельности иероглиф. А разве слово и изображение не служат единой цели? Черенок из слоновой кости парил над бумагой отвесно, взлетал и кружился, словно танцор в безостановочном танце.

Волоски скользили по бумаге, опрокидывались набок, изворачивались дугой — черенок оставался выпрямленным. То быстрей, то медленней совершались пробежки. Тёмным пятном в лёгких разводах или резкой подвижной линией замирал оставленный след.

Вот волоски легли набок и закачались, как парусник на волнах. Но вывела кисть не волны, а горы. К далёкому небу потянулись вершины. В мягких пологих склонах ощущалась скрытая мощь. Вот кисть понеслась быстрым стрижом или ласточкой.

Едва касался бумаги тонкий, в три волоска, конец. Вниз, влево, вправо, коротким отрезком снова влево и. Затрепетали под ветром обнажённые хрупкие ветви, взгромоздились один на другой мшистые камни. На нижнем поле листа появился затерянный островок с проросшими среди камней деревцами. И тут же произошло чудо. Всё пространство белой бумаги, не тронутое ни разу кистью, разлилось вдруг тихим, без ряби озером. Гладь чистой незамутнённой воды протянулась до самых гор. Как заворожённый следил Цибао за тонкими сильными пальцами, приводившими в движение кисть.

Ему начинало казаться, что это он сам превращается в дерево, в горы, в напоенный свежестью воздух. Только тогда зритель почувствует благородную силу глубоких корней. Ни Цзань привык работать молча. Он вёл жизнь отшельника и приехал в Цзицин, [7] уступив настоятельной просьбе давнего своего знакомого, инспектора фарфоровых мастерских господина Ян Ци. Он хотел пробыть в доме Ян Ци не больше трёх дней, но задержался из-за его сына. В двенадцатилетнем отроке, лишь недавно расставшемся с детской причёской, угадывался будущий художник.

Мальчик умел слушать и хотел научиться видеть. Стоило на день или два прервать свои странствия, тем более что из одного города Ни Цзань отправлялся в.

Его ждал начальник уезда. Он обещал побыть у него долго, до второй луны будущего года. Городской сутолоке Ни Цзань предпочитал сельскую тишину. В одиночестве он бродил по берегам рек и озёр, поднимался на холмы.

Однажды он увидел затерянный среди волн островок. Вид тонких деревьев, проросших среди камней, тронул душу глубокой печалью, как песня-жалоба родной стороны. Он много раз возвращался к этому образу. Ветви деревьев в его картинах могли одеться листвой и выпустить звёзды жёлтых соцветий, могли оголиться и дрожать от осенних ветров. Но неизменно пустынным оставался маленький остров.

Одинокими высились оторванные от берега деревца. Сам не знаю, как сорвалось с языка. В пустотности белого ты увидел ширь озера, незаполненный верхний край домыслил как небо. В своём воображении ты рисовал вместе со мной, и картину я подарю. Ваша слава облетела все южные земли. За ваши картины расплачиваются золотом и серебром. Неужели я посмею принять подобный подарок? Ты сам позаботишься о том, чтобы проклеили лист плотной бумагой и сделали кайму из шёлка. Ткань мы выберем.

Тогда картина приобретёт законченный вид. Ты будешь смотреть на горы и воды, и созерцание научит тебя человеколюбию, справедливости и светлой радости существования. Не нашлось таких слов, чтобы выразить благодарность. Цибао поднял к лицу сложенные свечкой ладони и четырежды поклонился. Но если художник хочет раскрыть события постепенно, как действие в книге, тогда фигуры людей и животных, постройки, горы, озера, леса — все образы и всех действующих лиц он выстраивает вдоль длинной горизонтальной ленты, склеенной из шёлка или бумаги.

Только в книге переворачивают страницы, свиток — раскручивают по частям. Когда горизонтальный свиток обрамляют узорной тканью, то одну из коротких сторон подклеивают к цилиндрической ручке.

Вертикальные свитки вывешивают на стену, хотя редко надолго. Полюбовались картиной — и пора снимать, иначе вызванное картиной душевное волнение притупится от привыкания. Горизонтальные свитки на стену не попадают. Уложенные в свёрнутом виде в ларцы, они дожидаются своего часа. Наступят дни праздника, возвратится в дом родич или приедет далёкий друг — вот тогда откроются крышки ларцов.

Инспектор фарфоровых мастерских господин Ян Ци бережно вынул из короба свиток, обвитый вокруг нефритовой ручки, и с поклоном передал своему гостю, прославленному живописцу Ни Цзаню. Ни Цзань положил картину на стол, привычным движением сжал в левой ладони ручку и, придерживая правой ладонью свободный конец, откатил свиток влево, открыв для взора первую начальную часть.

На подставке из сандалового дерева высился позеленевший от времени древний бронзовый светильник. За ним на стене висел вытянутый в длину свиток с изображением озёрных цапель, иссиня-зелёных хохольчатых уток, красногрудых пёстроголовых попугаев. В вазах из старинного фарфора стояли букеты цветов, ветки сосны и сливы. Из курильниц струились волны душистого дыма, смешиваясь с запахом мальв и гортензий, проникавшим через приоткрытую из-за жары дверь.

Постройка выходила в сад с грушевыми деревьями, цветником и банановой рощицей, высаженной возле искусственной горки из диких камней. Ничто в утончённом убранстве дома не давало повод поверить в убожество жизни хозяина. Но гость ни словом не возразил в ответ.

Скорее всего он не услышал сказанного. Рыбаки вывели лодки на середину реки. Высоко на круче примостилось жилище, размером с ласточкино гнездо. Слуги внесли чайный столик с подносом холодных закусок и двумя чашками душистого чая. Куда лежит его путь — к водопадам и горным высям, чтобы радоваться свободе? Ни Цзань повернул ручку влево, одновременно правой рукой закатал ту часть свитка, которую успел рассмотреть. Жилища и лодки скрылись. Из-за сосен, разросшихся по берегам, появились красавцы кони, помчались к реке.

Лёгок и стремителен свободный их бег. Правая рука убрала увиденное. Взору открылась дорога — она вела всё вперёд, вдоль скал и реки. Идёт ли далее путник, встреченный в начале пути? Обогнал ли он лошадей, что мчались на водопой и, должно быть, уже припали к прохладным и чистым струям?

Остановился ли посмотреть, как плещутся дикие утки в тихой заводи среди камней? Или путник остался у рыбаков, чтобы разделить их мирную и суровую жизнь?

Раздольно и быстро течёт река, причудливой цепью тянутся горы, взмывают к небу и срываются в пропасть земли. В каждом новом отрезке пути поднимаются новые нагромождения. Свиток кружился, высвобождая левую часть, пока наконец не пропала дорога и не появился незаполненный белый лист, подклеенный на тот случай, если владелец свитка или кто-нибудь из его гостей захотят написать, что подумали они или почувствовали, разглядывая картину.

Должен сказать, что вы один из искуснейших каллиграфов, каких приходилось мне видеть. Почерк младшего господина обещает со временем не уступить вашему.

Ваш штрих наполнен трепетом жизни и выдаёт душу возвышенную. Иероглиф мной вырезан в подражание старинной каллиграфии. А потом, презрев ваши советы, я без пользы загубил свои ещё не развившиеся способности, оставил кисть и тушь ради шапки и пояса чиновника.

Вы выполняете почётный долг, и ваше имя среди первых чиновников города. Ни Цзань протестующе поднял руку: Не разрешите ли вы вашему сыну сопроводить меня в лавки, где продаётся шёлк? Но с вами, дорогой друг, я отпущу его без всякого страха. Пришельцы так и не произнесли ни единого слова. Измаль попятился, и в тот же момент был сражен на месте двумя смертоносными лучами.

После вспышек света изображение исчезло. Когда оно восстановилось, было видно, что видеокамера Измаля упала на землю. Изображение на экране исчезало по мере того, как учащались наносимые удары. Затем кабинет погрузился во мрак. Постепенно восстановилось освещение, но никто не осмеливался заговорить.

Козимо оставался бесстрастным на протяжении всего показа. Он был ошеломлен, но не выдал своих чувств — ни один мускул не дрогнул на его лице. Членам Совета было известно, что вот уже несколько лет отношения между дядей и племянником были довольно натянутыми, но они все же отдавали должное самообладанию молодого человека.

Мы провели анализ формулы лучей: Измаль был уничтожен в один миг. Мы не располагаем больше никакой информацией. Дратуан является изолированной планетой и поэтому не может находиться под наблюдением правительства или соседней конфедерации. Твой дядя поэтому и выбрал. Это привело к фатальным последствиям. У нас нет никаких зацепок. Идеальное убийство, можно сказать. Кто знал, что он работал в этом секторе?

Тем не менее Измаль хранил в тайне все, что имело к этому отношение. Он сам руководил этим проектом. Хотя так раньше никто не поступал, это никого не удивило. С некоторых пор многие его привычки изменились.

Рюиздаэль повернулся к Верховному Советнику, и тот продолжил разговор: А потом на Табор явились эти люди. Никогда раньше мы не видели их рядом с Магистром. Воины редко обращались к его услугам, военная архитектура его не интересовала. Несмотря вд это, они были тут, Восемь или девять рыцарей. Они говорили при закрытых дверях, в его доме.

Рюиздаэль вкратце рассказал об этих людях, которым Магистр оказывал необычайные почести. До этого даже высокие сановники и богатые клиенты, приезжавшие на Табор, не удостаивались такого внимания с его стороны. Некоторые из этих рыцарей снова приезжали. Но никто не знал, какую стройку или другой проект они обсуждали.

Измаль систематизировал собранные данные, подтверждающие его предположения. Он приводил в порядок свои книги, старался завершить некоторые текущие дела. Он также сжег какие-то бумаги. Я сам видел, как в огне исчезли манускрипты и рисунки. Диск с данными и древние рукописи. Мы уверены, что он не передал их какой-то библиотеке или университету — это были раритеты, представляющие для него достаточно большую ценность, и вряд ли он захотел бы с ними расстаться.

Мы считаем, что он переслал их в то место, куда намеревался отправиться на своем летательном аппарате. За последний год его дядя ни разу не упомянул о своих приготовлениях. Когда же я спросил его о причине такого поведения, он ушел от ответа. Никакого сомнения, по какой-то причине, известной только ему одному и, возможно, этим рыцарям, он рассчитывал закончить свою работу на Драгуане и покинуть Табор и Гильдию. Пытаясь узнать причину его исчезновения, мы не можем не думать об этой поездке, об этих встречах и в тайне, которую он хранил.

Рюиздаэль открыл шкатулку, которую в начале заседания ему принес андроид. В ней находился скрученный в трубку пергамент, завернутый в красную кожу, а также несколько потрепанных листков.

Рюиздаэль взял все и разложил перед Козимо. На свитке были изображены географические карты и таинственные сферы. При первом чтении карт молодой человек удивленно поднял брови. Для него это открытие тоже было неожиданным. Измаль не был слишком набожным человеком. Он только в молодости был приверженцем некоторых культов, посвященных большей частью царю Соломону.

Было известно, что лет двадцать тому назад он ездил в Святую землю, сопровождая графа Хъюга во время Первого Крестового похода, но никогда ничего не наводило на мысль о том, что он собирался туда вернуться. Последние четыре дня я провел в поисках следов других посылок, отправленных с Табора. Они были переданы свите некоего Хьюго де Пайена, находящегося на пути к Земле предков. Де Пайен — рыцарь.

Не исключено, что он один из тех, кто приезжал. Козимо указал на шкатулку. Это была последняя посылка Измаля, в тот же день он улетел на Драгуан. Но наши люди вынуждены были применить силу, чтобы их заполучить.

Какие-то неизвестные тоже хотели их перехватить. Гильдия в конце концов одержала верх. Они не зарегистрированы в библиотеке Магистра. На красной коже Козимо увидел название ка арабском языке и ниже прочел, узнавая почерк своего дяди, имя Хинкмара Ибн Жобаира.

Он не знал, кто этот человек. Как не знал и о том, что Измаль читал на арабском. Именно с ним нужно поговорить в первую очередь. Альп был любимым учеником Измаля. Несомненно, этот человек лучше всех его. Три члена Совета смущенно переглянулись. Больше мы его не видели. Больше нам ничего не известно. Альп, естественно, в числе главных подозреваемых. Со дня на день к нам должен приехать Андре де Монбар. Это ему поручено расследовать обстоятельства убийства Измаля.

Он известен как талантливый сыщик. Он расскажет тебе об этом. Члены Совета также задали Козимо вопросы, касающиеся его родственных отношений с убитым. Однако Козимо ничего не мог вспомнить такого, что помогло бы прояснить это. За исключением нескольких незначительных моментов, табориты не узнали от него ничего нового. Пока мне ничего не ясно. Когда состоятся выборы нового Магистра? Как только закончится траур. Помощники Верховного Советника дали ему подписать несколько официальных бумаг, затем они втроем вышли из кабинета.

Какое-то время Козимо и Рюиздаэль молчали. Юноша попросил, чтобы ему еще раз показали запись убийства. Рюиздаэль снова включил экраны, и Козимо постарался не пропустить ни одной детали происшедшего на той необычной планете, ни одного движения своего дяди. Жизнь Святого Алексиса В одну из ночей года небольшое рыбацкое судно, прибывшее из Ирландии, причалило к берегу графства Бретань.

На его борту находилось шесть человек, четверо из них высадились на песчаный берег: Каждый из них держал в одной руке сумку, в другой — посох паломника.

Они стали взбираться по крутой тропинке, выбитой в скале. А суденышко с изъеденной соленой водой и потрепанной штормами обшивкой тут же направилось в открытое море. Такие высадки происходили вот уже несколько недель, как днем, так и ночью, во многих местах побережья. Некоторые даже сооружали шлюпки, другие, более удачливые, выторговывали место у рыбаков, ставших нелегальными перевозчиками. Причиной этого массового движения было объявление о великом паломничестве из Труа в Иерусалим.

Призыв графа Хьюга де Шампань прокатился по всей Европе, и верующие с энтузиазмом откликнулись на. Каждый кающийся грешник, откуда бы родом он ни был, изо всех сил старался попасть в Труа, чтобы успеть вместе со всеми отправиться в путь.

Ту же цель преследовала и семья ирландцев. Стараясь вовремя добраться на континент, эти люди чуть не стали жертвами нападения разбойников и четыре раза могли утонуть в море. Это была семья Коламбан, и прибыли они из церковного прихода, расположенного на полуострове Корка Дуибн.

Глава семьи был крестьянином крепкого телосложения, с веснушчатым лицом и пламенно-рыжими волосами; его звали Летольд. С ним отправились его жена Ровена и их дети: Теслен, мальчик одиннадцати лет, и дочь, которую звали Анкс, ей только что исполнилось четырнадцать.

Дети унаследовали от матери светлые волосы и гладкую белую кожу, Теслен был совсем еще ребенком с пухлыми щечками, Анкс же начала превращаться в молодую женщину. В ней ощущалась невинная грация юной девушки, у нее была изящная фигура с правильными пропорциями. От нее исходило необъяснимое очарование, но глаза уже не светились детской мечтательностью, а походка и манера держаться свидетельствовали о том, что девушка развита не по годам. Ее взгляд мог внезапно стать пристальным и грозным.

Семья Коламбан вела такую праведную жизнь, что священники часто ставили их в пример во время проповедей. Эти добрые христиане надеялись получить только спасение души. Они оставили все нажитое, откликнувшись на призыв отправиться в Святую землю. Таким образом, подобно тысячам братьев и сестер, они отправились в путь через разные владения, через поля и леса. Чем ближе они подходили к Шампани и городу Труа, тем больше на дорогах было мужчин и женщин с длинными четками в руках, толкавших перед собой тележки, в которых сидели дети и старушки, с радостным видом произносившие молитвы.

Несмотря на большое стечение народа, ранний подъем и поздний отход ко сну, Коламбаны часто оказывались на дорогах в одиночестве. Как-то вечером, когда они шли по лесной тропинке, они увидели прямо перед собой пятерых незнакомцев верхом на ослах. Эти люди совершенно не были похожи на тех молящихся, которых они до этого встречали; они были грязными, лица их были свирепыми, кожаные штаны потерлись в тех местах, где болталось оружие, к тому же их одежда была испачкана кровью.

Самый рослый из них заговорил, и по его тону можно было понять, что это вожак. Он не делил свое седло ни с кем, в то время как четверо остальных разместились по двое на коротконогих ослах. Он знал, что ищут эти бандиты. Кресты были сделаны из ткани, освященной епископами, на которую были нанесены определенные знаки, соответствующие месту в одном из караванов паломников. Верующие благоговейно хранили свои тканые кресты под одеждой, на груди. За ними охотились грабители, продававшие их по неслыханным ценам тем, кто не мог обеспечить себе место в обозе, отправлявшемся из Труа.

Летольд отступил, подняв свой посох. По знаку вожака грабители спешились. Теслен прижался к матери, закрывшей ему лицо своими белыми руками. Анкс, сжав челюсти, неподвижно смотрела на приближающихся мародеров. А не то полетит твоя голова с плеч. Мы ведь тоже собираемся в Иерусалим, не будем же мы друг друга — грешники грешников — уродовать. Летольд покачал головой, презрительно глядя на вожака. Сказано, что нужно предстать в Святой земле с душой чистой, как родниковая вода.

Верно, но ведь ничего не сказано, каким ты должен быть в начале пути. За девять месяцев путешествия мы найдем время покаяться. Он хотел схватить Ровену за грудь, но едва успел увернуться от молниеносного удара посоха ирландца.

И тут же юная Анкс замахнулась своим посохом и ударила его по спине. Все произошло очень. Мужчина упал, воя от боли. Его спутники ринулись на помощь вожаку. Кипя от гнева, они собирались проучить несговорчивых ирландцев, но в ту самую минуту послышались странные звуки.

Шум все нарастал, казалось, что он раздавался в лесу — хруст сухих веток, дыхание зверей. Землю внезапно окутал вечерний сумрак. Четверо бандитов словно окаменели, не в силах двинуться с места. В конце дороги возник неясный силуэт, и он приближался. Впрочем, нельзя было различить, был ли это один человек или. Здесь нечистой силой пахнет. Товарищи помогли ему сесть в седло, и, ругаясь, грабители убрались восвояси.

Коламбаны так и не поняли, что произошло. Вокруг них воцарились тишина и покой, снова стало так же светло, как и перед бурей.

Это был мужчина весьма преклонных лет. Верхом на серой лошади. Впалые щеки и запавшие глаза на лице аскета, вылепленном, казалось, из пожелтевшего гипса и покрытом морщинами. Лошадь остановилась перед Летольдом Коламбаном, который невольно преградил ей путь. Летольд жестом попросил своих домочадцев отступить в сторону. Он удалился и постепенно растворился в вечернем свете, сохраняя полнейшее спокойствие.

А этот бандит, который упомянул дьявола! Он бросил грозный взгляд в сторону дочери, давая тем самым понять, что ему совсем не понравилось ее вмешательство. Ты не должна высовываться. Девушка снова потупила взгляд. Все опустились на колени, прочитали псалом, держа правую руку на сердце и освященных нательных крестах, перекрестились и продолжили свой долгий путь в Труа, чтобы оттуда отправиться в Иерусалим. Анкс спустилась на рассвете к большому озеру, которое называли Сурс-Доль.

Остальные члены семейства спали в заброшенном укрытии, которое они обустроили для ночлега. Обычно девочка купалась вместе с матерью, но сегодня она проснулась рано, а так как местность была пустынной — за Коламбанами не шли другие паломники — и в случае опасности от берега было рукой подать до укрытия, Анкс шла к озеру, ничего не страшась.

Поверхность озера была гладкой. На горизонте едва-едва начинало светать. Над озером поднимался туман, доходивший Анкс до груди. Уверенная, что вокруг никого нет, она сбросила с себя одежду и, обнаженная, поплыла в холодной воде.

Она стала дрожать, но это ее не остановило: Анкс еще раз осмотрелась: Она плавала и ныряла довольно долго. А в это время постепенно светало. Девочка вынырнула в сорока футах от берега. Тишину нарушало лишь ее учащенное дыхание и легкий плеск воды. Но вдруг она вся сжалась. Туман рассеялся, и стал виден чей-то силуэт. Фигура медленно надвигалась с другого берега озера. Анкс затаила дыхание и погрузилась в воду до самых глаз. Вскоре она различила силуэт лошади, пьющей воду.

За ней мог показаться и батальон солдат. Анкс хотела незаметно исчезнуть, но окрас животного внезапно ей что-то напомнил. Это была длинноногая лошадь серого цвета, на такой же ехал таинственный слепой, спасший их семью от бандитов. Вместо того чтобы отплыть подальше, она решила переплыть озеро и разузнать как можно больше об этом странном человеке. Она бесшумно приблизилась к слепому. Это бесстрашное доведение не было случайным. Детольд и Ровена частенько страдали из-за характера своей дочери.